розеншток
ви добрі пани, пануйте над нами й далі
Я не представляю, как это — знать тебя всегда. Того, что я уже знаю, хватит на целую книгу, несколько томов.

Это все тугая паутина из толстых веревок. Она полна морских узлов, она собирается в сетку и накрывает собой всю эту улицу и всех людей на ней и вне ее. И такие как ты вручную плели эту сетку. Плели месяцами, годами, вплетали людей, символы, картины никому не нужных художников. Они ненавидели то, что делали, но продолжали плести. И когда ладони начинали кровоточить, а зрение — ухудшаться — они все равно не смогли остановиться. И теперь каждый по очереди падает замертво, пропадает насовсем, и его уже никто не помнит, и на смену ему приходит кто-то новый. И со временем все старое стирается. Все старое помню только я.

Когда ты говоришь утвердительно, ты мотаешь головой, потому что правда требует выхода, даже если ты не можешь донести ее с помощью речи.

Все мы иногда оказываемся на пороге новой жизни, и люди запоминают нас в последние минуты перед глобальными изменениями, составляют о нас неправильное мнение. И это потом трудно изменить.

Как твое здоровье? Я уже не уверена, что с ним были проблемы. Я обычно понимаю это по глазам, а твои мне увидеть не довелось. А словам я не верю.

Все его творчество можно описать в нескольких словах: тоска, ветер, лес, дача, она, место для уместной метафоры, снег, зима, вечер, лес, дача, тоска, лес.

Я так его люблю. Я всех вас люблю.

Я ищу какие-то точки соприкосновения, пытаюсь достучаться или войти в твое положение даже тогда, когда очень глупо с моей стороны. Я слишком сильно люблю жалеть людей. Особенно похожих на меня. Хоть время и идет, я до сих пор уверена, что если мы одновременно скажем о самом тяжелом, что беспокоит нас уже давно, то наши слова будут прекрасно накладываться одно на другое. Это будут одинаковые признания в разных диапазонах.